Дело Штриппеля – показатель классического "пересмотра"

Знакомство с конкретным прохождением дел по принципу «челнока» показывает, что действие механизма пересмотра довольно часто затягивалось на несколько лет. Почти «классическим» в этом отношении является дело бывшего рапортфюрера Бухенвальда Арнольда Штриппеля. В июне 1949 года суд присяжных Франкфурта-на- Майне, рассматривая дело Штриппеля по обвинению его в организации и проведении массовых расстрелов заключенных, признал его виновным и приговорил к пожизненному заключению. Однако уже в ноябре 1949 года по жалобе осужденного первый уголовный сенат Высшего суда земли определил состав преступления как «нанесение тяжких телесных повреждений» и направил дело на новое разбирательство. 10 февраля 1950 г. суд присяжных, руководствуясь указанием вышестоящей инстанции, изменил формулу обвинения и снизил наказание до десяти лет тюремного заключения. Штриппель, однако, продолжал писать жалобы и, воспользовавшись смертью одного из главных свидетелей, обвинил его в даче ложных показаний и потребовал отмены приговора.   

В ноябре 1967 года в суде присяжных Франкфурта-на-Майне состоялось новое разбирательство, в результате которого суд отказался от обвинения по формуле «нанесение тяжких телесных повреждений» и приговорил Штриппеля к пяти годам заключения, а поскольку этот срок уже истек, то Штриппель был освобожден. Однако по протесту прокуратуры 19 сентября 1969 г.

было начато новое разбирательство. Теперь уже свидетелями по делу выступали «однополчане» Штриппеля  эсэсовцы. Один из них, Ганс Фишер из Ганновера, утверждал, что он вообще не помнит, чтобы в Бухенвальде когда-либо расстреливали евреев. Все свидетели говорили о «благородном» поведении Штриппеля. Суд признал его виновным в пособничестве убийству и приговорил 27 февраля 1970 г. к шести годам тюремного заключения. Они были зачтены, а Штриппель вновь освобожден.

В первые же годы западногерманские суды усиленно применяли еще одну формулу. В качестве смягчающего вину обстоятельства они указывали на факт совершения преступлений в конце войны с таким откровенно оправдательным подтекстом, что многие преступления стали будто бы неизбежным следствием своеобразной психологической агонии, состояния аффекта, наступившего в результате военного поражения и отступления гитлеровской армии.